Джон Фаулз. Мантисса

Другие цитаты по теме

Вы думаете, я ничего в мужчинах не понимаю. Должна вам сообщить, что мой самый первый любовник... да у него в ногте мизинца на ноге было больше сексуальности, чем у вас во всём вашем занудном теле! Или было бы, если бы у него был на ноге мизинец. Он не стал бы спокойно разглядывать груди Мисс Греции-тысяча девятьсот восемьдесят два! Тысяча девятьсот восемьдесят второй — до новой эры, разумеется.

По обеим сторонам от неё — ряды лиц, но вокруг — пустота, словно в чашку с культурой бактерий капнули антисептик. Ничей взгляд не загипнотизирован происходящим так, как её. Глаза её следят за теми двумя с таким напряжением, что даже сверкают. Лишь однажды она отводит взор, чтобы обозреть зловещим молниеносным взглядом ряды молчащих лиц слева, справа и напротив собственного лица. Так могли бы, оценивая, взирать на посетителей своих заведений алчный директор театра или мадам — хозяйка борделя.

Я ничего не имела бы против случайного беглого взгляда. Это ещё один из ваших недостатков. Вы никогда ничего не оставляете воображению.

Так чудесно — наконец обрести кого-то, кто понимает.

— Слушай, а почему бы тебе не взяться писать мемуары? Очень советую.

— Одно могу тебе сказать. Если я бы и взялась их писать, то лишь для того, чтобы поведать правду о таких, как ты. Если хочешь знать, отчего ты абсолютный ноль в сексе и почему обаяния у тебя как у корзины с грязным бельём, так это потому, что — подобно всем мужикам твоего склада — ты ни на йоту не приблизился к пониманию женского интеллекта.

Вы думаете, я ничего в мужчинах не понимаю. Должна вам сообщить, что мой самый первый любовник... да у него в ногте мизинца на ноге было больше сексуальности, чем у вас во всём вашем занудном теле! Или было бы, если бы у него был на ноге мизинец. Он не стал бы спокойно разглядывать груди Мисс Греции-тысяча девятьсот восемьдесят два! Тысяча девятьсот восемьдесят второй — до новой эры, разумеется.

— По крайней мере ты всё-таки кое-что для меня сделала. Я смог осознать, что эволюция совершенно сошла с ума, который и так-то был у неё далеко не в лучшей форме, когда вовлекла женщин в эволюционный процесс.

— И извлекла тебя из лона одной из них.

— За что вы вечно отыгрываетесь на нас, устраивая в отместку низкие и злобные трюки.

— А вы — невинные и белокрылые, славные своим неприятием насилия мужчины, ни сном ни духом ни о чём таком и представления не имели!

— Пока вы нас не обучили.

— Не молчи. Продолжай, не смущаясь. За тобой плотными рядами стоят твои сторонники с диагностированной и сертифицированной мужской паранойей.

Ему всегда нужны были другие люди, а мне, я думаю, всегда нужен был только он.

— Ты этого хочешь? Увидеть, как я сорвусь?

— Ты прав. Прости. Просто мне легче, если ты всего лишь агрессивный засранец.

— Почему?

— Так я могу не беспокоиться, что влюблюсь в тебя.

После этого мы мало говорили о наших чувствах и держали их в тайне. Иногда я что-то чинил для нее, но только ночью, когда она спала или когда ее не было дома. Я покупал ей пачку чая, новую, и ждал пока в старой пачке было столько чая, чтобы можно было незаметно досыпать, так она ничего не знала, так ей не приходилось думать, благодарить меня или нет, а она... Я находил свои рубашки чистыми и сложенными в своем шкафу, вот только я их не стирал, она специально складывала их подальше, чтобы когда я их достану, я уже забуду, что они были грязными и мне не пришлось бы думать, говорить ли ей, что я ее очень ценю. Мы играли в игру: никаких последствий, никаких спасибо. Эта игра — все, что у нас было!