Пол. Прогнившие Доски. Меня тошнит недавним ужином, и внезапно я понимаю, что именно так изобрели импрессионизм. Когда играешь в гения, главное — заиграться. Играть и не верить никому.
Чтоб понять мои картины необязательно на них смотреть, перцовый баллончик передаст тебе всю их глубину.
— Не устал? Ты всё время стоишь. Ты стоишь уже девять часов.
— Когда я работаю, я оставляю тело за дверью, как мусульмане оставляют свою обувь перед входом в мечеть.
С годами человек многое теряет, но это жизнь, и ты понимаешь это — когда теряешь. Ты понимаешь, что жизнь это такая игра, где важен каждый дюйм. Опоздал, сделал на шаг больше, на шаг меньше, и отдал этот дюйм. Мы будем драться за каждый дюйм! Потому что, мы знаем, сумма этих дюймов и есть разница между победой и поражением, между жизнью и смертью! В драке побеждает тот, кто готов отдать жизнь за этот дюйм! И я готов драться и умереть за этот дюйм, потому что это и есть жизнь!
Если бы смерть была только паузой для того, чтобы уйти со сцены, сменить костюм и вернуться в качестве нового действующего лица… Бросились бы вы ей навстречу? Или решили бы не спешить? Если бы жизнь была всего лишь баскетбольным матчем или пьесой с концом и началом, когда участники действа, закончив играть, сразу готовятся к новому матчу, к новой постановке… Как бы вы стали жить, доподлинно зная, что смерти нет?
— Они немые, — сказал.
— Простите?
— Картины не нравятся мне потому, что они немые. Они как люди, которые шевелят губами, но голоса нет. Голос нужно додумывать. Мне не нравится делать это усилие.
Что такое? Они сдались? Так все заканчивается, когда я полностью серьезен? Если противник теряет желание играть, в чем тогда радость от игры?
Да, ни один художник, теперь я это хорошо понимаю, не может быть удовлетворен, если его произведение воспринимает лишь он один. Помимо всего прочего, существует вполне естественное стремление к признанию, и от этого никуда не денешься.
Из всех художников, которых я знавал, только бездарные были обаятельными людьми. Талантливые живут своим творчеством и поэтому сами по себе совсем неинтересны. Великий поэт – подлинно великий – всегда оказывается самым прозаическим человеком. А второстепенные – обворожительны. Чем слабее их стихи, тем эффектнее наружность и манеры. Если человек выпустил сборник плохих сонетов, можно заранее сказать, что он совершенно неотразим. Он вносит в свою жизнь ту поэзию, которую не способен внести в свои стихи. А поэты другого рода изливают на бумаге поэзию, которую не имеют смелости внести в жизнь.
Cлайд с цитатой