— …Я в четырех стенах уже на стенку готова лезть.
— Так лезь. Только без фанатизма.
— Кто здесь живет, Леш?
— Мой знакомый.
— У него рожа уголовника.
— А он и есть уголовник.
Видя, как девушка выкатила глаза, Филин усмехнулся:
— Что? Я полицейский. С кем еще, по-твоему, я должен общаться — с филателистами?
— Я с ментами вообще не общаюсь. Нет у меня такой хреновой привычки.
— Будешь продолжать в том же духе, придется общаться с ментами так плотно, что через недельку тебя при виде погон рвать начнет.
Задрало меня всё. Эта работа долбанная. Этот Кузьмин. Вся эта ментура, чтоб её дождем намочило. Это начальство, тупоголовое, словно их в 3D-принтере одним скопом распечатали и разослали бандеролями по всем отделам и главкам. Вся эта драная жизнь.
Если бы мне нужно было до тебя докопаться, я бы сюда приперся не один, а как батька-Черномор, с тридцати тремя богатырями с дубинками. И ты сейчас нюхал бы асфальт, валяясь в наручниках, а не жевал эту хрень в пакете, которую ты называешь чипсами и при производстве которой не пострадала ни одна картофелина. Я хочу просто поговорить. А потом мы разойдемся и будем жить долго и счастливо.
— Этот район в народе называют Соплевка.
— Поэтичный у нас народ, правда? Район Соплевка, река Грязнуля, село Блевота, говорят, есть… А самое главное, что все эти названия не только потрясающе красивые, но и точные.
Он либо слишком большого мнения о себе, либо слишком маленького мнения обо мне. Ни то, ни другое я не приемлю.
Когда в жизни все складывается не так, как человек мечтал, каждый начинает забываться по-своему. Кто-то – поглощая литрами пиво на грязном пустыре. Кто-то – закрывшись в комнате от ненавидящей его тещи и жалея себя. Кто-то – пускаясь во все тяжкие в ночных клубах. Люди стараются сделать все, чтобы тоскливыми темными вечерами забыть, кто они есть. Неудачники. Невостребованный, залежалый товар.
…В ту страшную ночь пять суток назад, Буров, уже отключаясь, видел жену. Ее лицо всплыло тогда в сознании, отравленном угарным газом и дымом. Видел в малейших деталях, словно она стояла перед ним. Уголки ее рта, морщинка на ее лбу. Родинка на левой щеке. И Буров помнил: в тот короткий миг, между осознанием образа жены и потерей сознания, ему вдруг стало легко и свободно. Ни разу за долгие-долгие годы опер не ощущал ничего подобного. Но тогда Буров был готов бросить все то, что связывало его с этим миром – и шаром света устремиться навстречу Ей. И, кажется, он даже ощущал Ее незримо. Не как человека. Как другой шар света, теплого и родного, который пульсирует где-то в галактике в ожидании него…
На глазах навернулись слезы. «Я люблю тебя», хотел прошептать Буров. Но он промолчал. Слова не имели значения.
У вас, у кошек, есть какое-нибудь божество? Ну, что-то вроде кошачьего демиурга? Нет? Да, я тоже сомневаюсь. Куда вам, вы еще не настолько деградировали.
— Пить нельзя, есть нельзя, курить нельзя… Что в твоей тачке вообще можно делать?
— Ездить.
Cлайд с цитатой