Наверно, я погиб. Глаза закрою — вижу.
Наверно, я погиб: робею, а потом -
Куда мне до нее! Она была в Париже,
И я вчера узнал — не только в нем одном.
Какие песни пел я ей про Север дальний!
Я думал: вот чуть-чуть — и будем мы на «ты».
Но я напрасно пел о полосе нейтральной -
Ей глубоко плевать, какие там цветы.
Я спел тогда еще — я думал, это ближе, -
Про юг и про того, кто раньше с нею был.
Но что ей до меня! Она была в Париже,
Ей сам Марсель Марсо чегой-то говорил.
Это их худые черти мутят воду во пруду.
Это все придумал Черчилль в восемнадцатом году.
Мы про взрывы, про пожары сочиняли ноту ТАСС,
Но тут примчались санитары и зафиксировали нас.
Шах расписался в полном неумении -
Вот тут его возьми и замени!
Где взять? У нас любой второй в Туркмении -
Аятолла и даже Хомейни.
Всю жизнь мою в ворота бью рогами, как баран, -
А мне бы взять Коран — и в Тегеран!
В Америке ли, в Азии, в Европе ли -
Тот нездоров, а этот вдруг умрет...
Вот место Голды Меир мы прохлопали, -
А там — на четверть бывший наш народ.
— Ой, Вань, гляди-кось — попугайчики! Нет, я, ей-богу, закричу!..
А это кто в короткой маечке? Я, Вань, такую же хочу.
В конце квартала — правда, Вань, — ты мне такую же сваргань…
— Уж ты б, Зин, лучше помолчала бы — накрылась премия в квартал!
Кто мне писал на службу жалобы? Не ты?! Да я же их читал!
К тому же эту майку, Зин, тебе напяль — позор один.
Тебе шитья пойдет аршин — где деньги, Зин?..
Что же ты, зараза, бровь себе подбрила,
Ну для чего надела, синий свой берет?
И куда ты, стерьва, лыжи навострила -
От меня не скроешь ты в наш клуб второй билет!
Знаешь ты, что я души в тебе не чаю,
Для тебя готов я днем и ночью воровать, -
Но в последне время чтой-то замечаю,
Что ты стала мине слишком часто изменять.
Если это Колька или даже Славка -
Супротив товарищев не стану возражать,
Но если это Витька с Первой Перьяславки -
Я ж тебе ноги обломаю, в бога душу мать!
А у тебя, ей-богу, Вань,
Ну все друзья — такая рвань
И пьют всегда в такую рань
Такую дрянь!
— Мои друзья — хоть не в болонии,
Зато не тащат из семьи, -
А гадость пьют — из экономии:
Хоть поутру — да на свои!
А коверный самолет сдал в музей в запрошлый год,
Любознательный народ так и прет,
И без опаски старый хрыч баб ворует — хнычь, ни хнычь,
Ой, скорей его разбей паралич!
Лукоморья больше нет, от дубов простыл и след, -
Дуб годится на паркет, — так ведь нет:
Выходили из избы здоровенные жлобы -
Порубили все дубы на гробы.
Ты уймись, уймись, тоска,
У меня в груди!
Это — только присказка,
Сказка — впереди.
Дорогая передача, во субботу, чуть не плача,
Вся Канатчикова дача к телевизору рвалась.
Вместо чтоб поесть, помыться, уколоться и забыться,
Вся безумная больница у экрана собралась.
Говорил, ломая руки, краснобай и баламут
Про бессилие науки перед тайною Бермуд.
Все мозги разбил на части, все извилины заплел,
И канатчиковы власти колют нам второй укол.
И нам осталось уколоться и упасть на дно колодца,
И там пропасть на дне колодца, как в Бермудах навсегда!
Cлайд с цитатой