Истории становятся былью, когда их рассказывают.
... платье соскользнуло и алой лужицей растеклось по земле. Под платьем не было ничего, кроме ее желания.
Истории становятся былью, когда их рассказывают.
... платье соскользнуло и алой лужицей растеклось по земле. Под платьем не было ничего, кроме ее желания.
Самые грустные истории мы рассказываем с улыбкой на губах. Это отнюдь не значит, что нам смешно. Нам больно, и мы невольно пытаемся сгладить слова усмешкой, искрами в глазах, хоть чем-нибудь, лишь бы притвориться, что всё это ложь.
У матери очень большая власть над ребенком, глубинная связь. Всего несколько слов и безотчетный жест могут приободрить, а могут и глубоко ранить.
Одна так и живёт она и никому не дочь, и никому не сестра.
И как прежде, пьёт эту боль до дна, не понимая, в чем её вина.
Грустная история с оптимистичной главной мыслью: «Их было четверо. Каждый держался за доску как за последнюю надежду на спасение. Всех четырех досок едва хватило на один гроб. И они его продали».
А ещё.. Ещё я знаю, как выглядит искренность, которой нигде больше не осталось. Мы словно огромное умирающее дерево, что колышется на ветру, засыпая под шёпот безмирия, но всё ещё пьющее кровь планеты, наполняя её болью.