– А почему ты на милицейском уазике, папа?
– Это «Гелендваген», «Мерседес» такой.
– А что у тебя тогда полицейская лампочка на крыше?
– С детства хотел, вот и поставил. Садись давай.
– А почему ты на милицейском уазике, папа?
– Это «Гелендваген», «Мерседес» такой.
– А что у тебя тогда полицейская лампочка на крыше?
– С детства хотел, вот и поставил. Садись давай.
О настоящих чувствах боюсь и говорить. Взять хотя бы эту студентку. Я хотел любить её по-настоящему, с ревностью, ожиданиями у подъезда, обвалом электронной почты, ICQ и телефона. Но я боюсь любить, понимаете? Мне страшно оттого, что через какое-то время все непременно скурвится, опошлится, разменяется на мещанский быт, благоустроенность, а после — на дешёвые ***ки на стороне, обоюдное вранье и скандалы.
Это раньше у Жванецкого было: что охраняем, то и воруем. Теперь не так — что воруем, о том и пишем.
Когда он уходит, ты сходишь с ума. От горя, от ревности, от обиды. Он, такой нежный, такой трогательный, такой любящий — он просто не мог этого сделать. Сначала ты просто не понимаешь, что произошло — обзваниваешь его друзей, знакомых, опрашиваешь подруг, думая, что с ним что-то случилось. Но те лишь разводят руками или мычат, что недавно видела, но «не очень уверена, когда точно». Ты начинаешь думать о самом страшном: его сбила машина, у него серьёзные неприятности, он попал в больницу, он... Любящее существо слепо. Нас бросают, нас втаптывают в землю, а мы ничего не видим. Верим, любим, надеемся. Понимание приходит позднее. Недели через две. Он ушёл. Бросил. Предал. Убежал. Его больше нет рядом.
Лена не посещает ночные клубы (цвет лица), не курит (цвет лица) и частенько противодействует попаданию спермы на лицо (казалось бы!).
И самое главное во всём происходившем — его глаза. Такие искрящиеся, такие трогательные, иногда со снежинкой на реснице, иногда мутные от недосыпа. Его глаза. Каждый день. Близко-близко...