Елена Генриховна Гуро

Возлюбив боль поругания,

Встань к позорному столбу.

Пусть не сорвутся рыдания! -

Ты подлежишь суду!

Ты не сумел принять мир без содрогания

В свои беспомощные глаза,

Ты не понял, что достоин изгнания,

Ты не сумел ненавидеть палача!

0.00

Другие цитаты по теме

Стихли над весенним солнцем доски,

движение красным воскликом мчалось.

Бирко — Север стал кирпичный, — берег не наш!

Ты еще надеешься исправиться, заплетаешь косу,

а во мне солнечная буря!

Трамвай, самовар, семафор

Норд-Вест во мне!

Веселая буря, не победишь,

не победишь меня!..

Под трапом дрожат мостки.

В Курляндии пивной завод,

И девушки с черными косами.

В белом зале, обиженном папиросами

Комиссионеров, разбившихся по столам:

На стене распятая фреска,

Обнаженная безучастным глазам.

Она похожа на сад далекий

Белых ангелов — нет одна —

Как лишенная престола царевна,

Она будет молчать и она бледна.

Но в утро осеннее, час покорно-бледный,

Пусть узнают, жизнь кому,

Как жил на свете рыцарь бедный

И ясным утром отошел ко сну.

Убаюкался в час осенний,

Спит с хорошим, чистым лбом

Немного смешной, теперь стройный -

И не надо жалеть о нем.

И танцует кадриль котенок

В дырявом чулке,

А пушистая обезьянка

Качается в гамаке.

И глядят синие звезды

На счастливые мандарины

И смеются блесткам золотым

Под бряцанье мандолины.

Полевые мои Полевунчики,

Что притихли? Или невесело?

— Нет, притихли мы весело —

Слушаем жаворонка.

Полевые Полевунчики,

Скоро ли хлебам колоситься?

— Рано захотела — еще не невестились.

Полевые Полевунчики,

что вы пальцами мой след трогаете?

— Мы следки твои бережем, бережем,

а затем, что знаем мы заветное,

знаем, когда ржи колоситься.

Полевые Полевунчики,

Что вы стали голубчиками?

— Мы не сами стали голубчиками,

а знать тебе скоро матерью быть —

То-то тебе свет приголубился.

Вянут настурции на длинных жердинках.

Острой гарью пахнут торфяники.

Одиноко скитаются глубокие души.

Лето переспело от жары.

Не трогай меня своим злым током...

Меж шелестами и запахами,

переспелого, вянущего лета,

Бродит задумчивый взгляд,

Вопросительный и тихий.

Молодой, вечной молодостью ангелов, и мудрый.

Впитывающий опечаленно предстоящую

неволю, тюрьму и чахлость.

Изгнания из стран лета.

В пирном сводчатом зале,

в креслах резьбы искусной

сидит фон Фогельвейде:

певец, поистине избранный.

В руках золотая арфа,

на ней зелёные птички,

на платье его тёмносинем

золоченые пчелки.

И, цвет христианских держав,

кругом благородные рыцари,

и подобно весенне-белым

цветам красоты нежнейшей,

замирая, внимают дамы,

сжав лилейно-тонкие руки.

Он проводит по чутким струнам:

понеслись белые кони.

Он проводит по светлым струнам:

расцвели красные розы.

Он проводит по робким струнам:

улыбнулись южные жёны.

Ах, маэстро паяц,

Вы безумны — фатально.

Отчего на меня,

на — меня?

Вы смотрите идеально?..

Отчего Вы теперь опять

покраснели,

что-то хотели сказать,

и не сумели?

Или Вам за меня,

за — меня? — Обидно?

Или, просто, Вам,

со мною стыдно?

Кто-то бродил без конца, без конца,

Танцевал и глядел в окна,

А оттуда мигала ему пустота...

Ха, ха, ха, — хохотали стекла...

Можно на крыше заночевать,

Но место есть и на площади!

Пляшут осенние листья,

при звездах корчатся тени.

Как пропал рыцарь Генрих,

расходилися темные силы,

души Сарацинов неверных:

скалы грызут зубами,

скрежещут и воют.

«Ангелом белым Пречистая Лилия,

ты, безгрешная Жертва Вечерняя,

Роза Эдемская,

Елизавета!»

Корчатся тени,

некрещеные души,

клубами свиваются, взвыв.