Виктор Александрович Никольский

Я не желаю, чтобы кто-то смотрел на меня свысока не по своему уму или заслугам, а лишь по якобы благородному происхождению.

Я не могу допустить, чтобы кто-то называл себя моим отцом, духовным или каким-то еще, меня — овцой.

Есть люди, которые вежливость принимают за слабость, тут же садятся на голову, а согнать их труднее, чем не пускать сразу.

Я из старого вымирающего мира. Меня не купить, не запугать. Не потому, что я уж такой герой, а так воспитан...

Сейчас любой грузчик или проститутка обсуждают, как остановить НАТО, выплатить валютный долг, вернуть сверхдержаву. Нередко лучше депутатов.

Когда мне было пятнадцать лет, я двадцатилетних считал стариками, а когда мне стукнуло двадцать, я был уверен, что сорок лет — это конец, дряхлость. Сейчас мне за пятьдесят, а дочку поднимаю на плечи и ношу по комнате так же, как носил ее тридцать лет тому назад, когда у нее были не нынешние восемьдесят.

Новенькую опекал Богемов, но она улыбалась на вский случай и Леониду, а по мне скользнула оценивающим взглядом, явно сомневаясь в моей готовности задрать ей подол, но все же намекнув взором, что советнику президента препятствий не будет.

Страну спасают все. Еще никто не признался, что хочет погубить. Но страна почему-то тонет все быстрее.

Я большую часть жизни прожил. Годом раньше, годом позже... Все мы умрем. И вы умрете, несмотря на молодость. И дети ваши умрут. Как и внуки. И нефть истощится, и Солнце погаснет, и Вселенная свернется так же просто, как и взорвалась.

И нам доступно вероломство. С демократами жить — по-дерьмократьи выть.